Публикуется по просьбе одного замечательного человека.


       По расчетам Айнаурона, автора «Записок из Рестур-Каймера», наш путь по Великому лесу займет около месяца пути, если отклониться от маршрута, проложенного несколько веков назад королевским картографом, имя которого затерялось где-то в середине списка почетных граждан города, оказавшись спрятанным от страждущих глаз в церковном архиве. В противном случае знаменитые списки превратились бы в нечитаемые обрывки бумаг и листов пергамента, измазанных жирными руками и залитыми дешевым монастырским вином.

Несмотря на весь скептицизм Атрена, я все же взял свиток с набросками с собой, предусмотрительно спрятав его во внутренний карман, спасая ценнейшие сведения от незавидной участи, постигающей вещи при пробуждении Существа и истечению его в материальный мир. Вам покажется странным слово «истечение», но именно в нем состоит момент наивысшего трагизма, фундаментального исключения сущности с обычного плана действительности, причина выдворения Существа в темные измерения и редких появлений в человеческих плоскостях. Увы каноникам от анатомии и медицины! Отрицая сам эйдос разума, заключенного в аморфной телесной  цитадели, они не позволяют включить Существо в перечень форм жизни, имеющих право находиться в пределах поселений и свободных земель города и государства. Судьба нашего общего друга началась задолго до основания первых крепостей и возведения алтарей божеств, ныне не называемых даже самыми эмансипированными служителями знаний и просвещенными стяжателями религиозных прав и свобод. Исход последних культистов скудно описан в местной историографии, но достоверно известно имя последнего  предводителя – Ивей Салофиош, сын Халайи. Происходя из древнего знатного рода, Ивей имел право на посещение всех кварталов города без надзора стражи и получения охранительных грамот. Места, где жили немногочисленные культисты, располагались в наименее застроенным дистрикте, привлекающем разве что ненавистников запаха конских испражнений, желтоватой дымкой нависающего над брусчаткой мостовых. Брезгливые горожане проводили дни в созерцании неухоженных садов и подолгу степенно прохаживались по проходам между упорядоченных рядов ныне утраченных надгробий, увенчанных барельефными изображениями сцен из сказаний сумеречных дней. К вечеру все посетители держали путь к своим домам и лачугам, оставляя культистов один на один с волками, проникавшими в незащищенную часть города из Великого леса. Один из них – свирепый черный волк Гайвахур – удостоился краткого упоминания в «Комментариях к восьмой части Хронологии».  Салофиош, в отличие от прочих любителей уединения в чертогах изгнанников, связал свою жизнь со старой верой  и в почтенном возрасте, не утратив силы рук и разума, увел последователей к Мглистым равнинам, откуда никто из них не вернулся. Вздохнув с облегчением после целого года сплетен и нашептываемых в прихрамовом саду историй, город вернулся к прежним делам, оставив изгнанникам несколько заметок и легенд.

В уцелевших священных книгах Салофиоша, надежно скрытых за железными вратами семинарии, упоминаются разумные создания, истекающие из пор земли, вода и вино божеств, поглощаемые хозяевами и изливаемые в глубины вновь. И нет имени им, нет самого краткого описания, ибо связанное с богами да не обретет явь для смертного мира. Некогда существа кружились над полями, печально взывая к прежним хозяевам, оставившим окрестные земли, повинуясь сокрытому до поры стремлению отхода к Океану Железных Пик. Первые поселенцы, не испытывая страха, с тоской внимали далеким крикам, разносящимся над проклятыми пустошами, простирающимися до видимой в погожий день заснеженной горы, охваченной кольцом раздробленных древними молотами скал, поросших карликовыми соснами и красными лишайниками. О природе заброшенных земель мы узнали от недавно умершего путешественника, не назвавшего своего имени как в период заключения в тюрьме, так и в чертогах лекарей, где вступил на дорогу в абсолютную пустоту. О животных и духах, повстречавшихся на пути, смертельно больной путешественник, ко всему прочему лишенный свободы, говорил мало и неохотно, но намекал на отголоски былых криков, замурованных на руинных полях, лежащих к востоку от равнины.

Некогда мне приходилось изучать «Свод законов Аевуна касательно эфирных существ и дьявольских игрушек, во мгле заключенных», эти  соединенные бечевкой времени указания главы местной власти, почитаемого в качестве выдающегося знатока разумных форм жизни, опасных для мира и спокойствия обывателей. Впервые мои руки коснулись позднего издания «Свода» в бытность прилежным читателем бесплатной церковной библиотеки, преобразованной в период кампании против пьянства в «Дом просвещения умственного». Предстоятель городской епархии распорядился разделить библиотеку на две части, из которой для непосвященных горожан теперь доступна лишь одна, где собраны благочестивые издания, отмеченные рекомендательной депешей королевского духовного общества – собрания слабоумных седых мракобесов, прочитавших за свою жизнь разве что комментарии к трем-четырем сборникам богословских постулатов. В них заключена старая добрая крестьянская мораль уездного землевладельца, процеженная через сито напускной учености, прилагаемой к длинной выписке из родословной благородного дома.

Сводом законов Аевуна под страхом штрафа в сто серебряных монет и отлучения от церкви запрещается содержать в пределах городских стен и десяти миль от них любых «странников между мирами». Если не ошибаюсь, об этом нам говорит параграф пятый восьмого ордонанса. Я слишком далек от воздаяния почестей законам, чтобы запоминать их содержание с точностью до слова. В прошлом году мы с Атреном распространили рукописные списки, созданные ради насмешки над богами, но никто в нашу дверь так и не постучал, совсем недавно Атрен украл у старьевщика редкий экземпляр городской газеты, но закон остался глух и нем, уподобившись кабацкому обжоре, за любимым занятием забывающему отвечать на оскорбления, плевки и неуклюжие толчки в спину. Беспомощность  ленивых полицмейстеров и пассивное брюзжание поклонников идолов нравственности и великой любви оказались на виду всего города после выходки Атрена в день венчаний, когда мой друг, обмазавшийся глиной, не до конца очищенной от метастазов лошадиного помета, на центральной площади распевал песни Каменных Людей, восхваляя неумеренное винопитие и презрительно-снисходительное отношение к влечениям, наделяемых социумом ореолом безгрешности и сакральным смыслом.  Я же, замотавшись в рваные одеяла, извлекал пронзительные скрипящие звуки из расстроенного механического музыкального устройства под названием «Шуар» (настоятельно прошу не путать с шарманкой). Да, через два месяца мы заплатили небольшую виру, но никто так и не прервал усеченного аморального миракля, разыгранного перед взором истовых моралистов и богомазов. Но вернемся к проблеме Существа, временно оттесненной на задний план короткой ремаркой о духе законности и его невозбранном попрании.  

По городской налоговой ведомости в нашем доме проживает два относительно разумных существа, но сборщики податей уже несколько лет пребывают в состоянии неведения об истинном положении вещей, равно как духовные наместники и полицейские чины. По многим причинам нам приходится крайне щепетильно относиться к неприкосновенности жилища, дабы не попасть в немилость к служителям порядка, выискивающим еретическую литературу, запрещенные устройства и, конечно же, надзирающим за иными формами жизни, коим горожанами любезно предоставлены кров и яства. Любой внимательный читатель поймет весь драматизм нашего положения, ведь убежище до краев заполнено вещами, не рекомендованными законами или же прямо запрещенными ими. Приглядись забредший к нам полицмейстер или духовник повнимательней, он заметил бы изрядное количество антирелигиозных изданий, порнографических рисунков и скульптур, найденных нами в руинах «Приют Гонеор», и даже «Комментарии к альманаху Инеевых Дней», считающиеся основанием для пожизненного водворения владельца в стены дома для умалишенных. Здесь упование на слабость правоохранителей смотрится как минимум самонадеянным. И без того не безоблачная голубизна оказалась разрезанной излучиной грозового фронта с поимкой Существа и последовавшей за ней цепи событий, которым нет объяснений, достаточных для убеждения благородных мира сего в нашей невиновности. Строго говоря, о «поимке» мы с Атреном говорим со значительной долей условности, воздавая положенное почтение версии самого Существа, составившего и записавшего хронологию вынужденной Унии.  

Предыстория Казуса Существа заслуживает по крайней мере нескольких заметок на полях, с которыми я и предлагаю ознакомиться.

Прочитав описание руинных полей, ближайшая оконечность которых расположена в десяти милях к северо-востоку от города, двое известных вам затворников немедленно собрались в путь и через день достигли первых камней, оставленных детьми эпохи, от которой осталось несколько хроник, написанных на неизвестном языке, и изобилие встречающегося до наших дней металлического мусора, приспособленного новоприбывшими для строительства домов и изготовления недорогого оружия. Я называю то время эпохой гигантских механизмов, но не нахожу поддержки седобородых историков, живущих за счет городских властей и не меняющих методологических посылок в угоду мелочного фактологического пристрастия неофитов.

Пробираться через тернии руинных полей оказалось достаточно просто, поскольку под наслоениями из песка и выступающих из-под них обломков обработанных камней явственно чувствовалось присутствие выложенной крупными плитами дороги, кое-где вырывающейся из забвения по воле ветров, беспощадно уничтожающих плоды медлительного путешествия песчаников. По сторонам возвышались конические сооружения, окруженные россыпью каменных стел, по большей части лежащих полузасыпанными и расколотыми на несколько частей. На сохранившихся обелисках пытливые умы всегда выискивали изображения невиданных доселе животных и птиц, демонов древности, волков размером со среднего быка, людей с треугольными или трапециевидными головами. Мы же увидели залакированные эрозией трещины, в которых страждущий взгляд непременно отыщет тайные знаки, выведенные могучей десницей забытого камнетеса.

Дни мелькали на фоне изуродованных небесным огнем и буйством ветров полей, исполненных вечным покоем и ощущением отрешения от законов, усвояемых человеческим существом на самой раннем этапе недолгого присутствия в мире. Но ощущение безопасности оказалось обманчивым – на третий день пути наши фигуры проскальзывали через водовороты песчаных масс, оказываясь на некоторое время сокрытыми даже от самых зорких наблюдателей, поселившихся на вершинах высившихся на горизонте скал. Игры с песчаным туманом  превращали время в медленное пропаривание на адском огне, растворяющее желание двигаться вперед в бескрайнем желтоватом мареве, стелящемся по поверхности безлюдной равнины, подобной сморщенному лицу восьмидесятилетней старухи. Мы пытались произносить слова, но захлебывались неиссякающим потоком вздымаемой ветром пыли, сонмом миниатюрных бритвенных лезвий, хрустящих на зубах. Наши глаза, израненные мелкими частицами, отказывались искать отмеченную на карте дорогу. Бесконечные полуслепые блуждания в полутени древности, охраняемой ослабшей дланью ушедших, изо всех сил сопротивляющейся вторжению чужестранцев… Страстный ритуальный танец тщедушных путешественников и все еще сильной стихии Пояса Бурь закончился под утро, оставив дам и кавалеров ослабленными, но не побежденными. Впервые за многие часы сомнамбулическому взору открылись близлежащие пространства, значительно отличающиеся от виденных нами в начале пути и от описанных в книгах, прочитанных перед экспедицией.

 Серебристые кустарники, произраставшие по краям руинированных построек, упрямо тянулись к саркастически улыбающемуся светилу, склонному к ненавязчивой тихой игре со страждущими жизни творениями природы. В них было нечто неуловимо притягательное, вызывающее одновременно жалость и с трудом подавляемую насмешку, зарождающуюся при лицезрении картины безнадежной борьбы за пространство низших форм живого с монолитным камнем, которому не смогло навредить тысячелетие забытья. На участках равнины, простирающихся между вкраплениями сохранившихся строений и рассыпающихся от случайного прикосновения нагромождений камней, произрастали низкорослые деревья, увенчанные немногочисленными широкими листьями, источающими зловоние. Земля вокруг деревьев поросла серым мхом, приятно хрустящим под ногами, и голубыми цветами, судорожно прижимающимися к земле в ожидании новой схватки с недружественными потоками воздуха. Через пять дней после начала экспедиции и через день после углубления в местности, не описанные в известных нам книгах и заметках, Атрен, поднявшийся на одинокий лысый холм, разглядел впереди размытые очертания некогда величественного каменного строения прямоугольной формы, окруженного вереницей согбенных деревьев и плотным кольцом  кустарника, издали казавшимся непреодолимым для странника, не вооруженного добротным кованым топором. Однако везение все же заняло место во фрунте наших войск – среди непреодолимой живой изгороди обнаружился проход, образованный двумя монолитными обелисками, застывшими в вечном падении навстречу друг другу, которому вторил сонм скрежещущих криков, растянутых на столетия. Мгновение – и двое путешественников оказались на полукруглой площадке, на которую волею неизвестного нам хранителя из невидимого кувшина вылилась дымчатая пелена цветов и ярко-зеленых трав. Мы ходили по цветам дорожными сапогами, втаптывая их в мягкую землю, прерывая и без того короткий цикл жизни прекраснейших созданий, отмеченных печатью благосклонности призраков местных божеств. Наши следы смотрелись чем-то инородным и неуместным, свидетельством пришествия новых властителей или же признаком вторжения бесноватых орд в земли, где еще теплится сияние знаков времен юности мира.

 Повинуясь безумному инстинкту первооткрывателя, я первым навалился на каменные створы двери, ведущей внутрь здания. К немалому удивлению Атрена, дверь легко поддалась, и нашему взору предстал колонный зал, в середине которого возвышалась едва различимая металлическая конструкция в форме шести соприкасающихся друг с другом сфер, от которых к стенам тянулись прикрепленные с помощью шарниров узкие трубы, издали напоминающие миниатюрные виадуки. Световодные отверстия не обеспечивали даже среднего уровня видимости, оставляя наблюдателя довольствоваться нерезкими силуэтами объектов.

Зажженный фонарь позволил отвоевать у полумрака еще некоторое пространство и приступить к осмысленному осмотру найденного места. Мечущийся по стенам вихрастой болонкой желтоватый свет подыгрывал дрожащим от холода рукам, страждущим упокоения в каморке, от которой мы отошли более чем на тридцать-сорок миль, углубившись в пустоши, которыми издревле пугают молодую поросль. Но кроме проржавевших металлических громад и вытесанных из гранита колонн в зале не обнаружилось ни единого послания от прежних обитателей. Я опустился на пол и предался воспоминаниям, хлынувшим подобно полноводному потоку, обрушивающемуся на уставшую от зимы землю. Перед глазами проносились ночи тайного переписывания фрагментарных заметок о руинных полях, честолюбивые разговоры о предстоящем обретения знаний о древней народности, оставившей после себя столь много вопросов. Но, как оказалось впоследствии, погружение в размышления было преждевременным: уже через пять минут я следовал за Атреном по найденному им узкому коридору, плавно переходящему в малый зал формы фармацевтической склянки. Свет фонаря равномерно распространился по всему помещению, сделав видимыми хаотически двигающиеся массы пыли, обнажив беспорядочно раскиданные обломки керамической утвари и металлические прутья, образующие полукольцо вокруг пустого пьедестала, испещренного надписями на дореформенном церковном языке,  достаточно неплохо изученном нами. Полный их перевод звучит примерно так: «Знание теперь горит в огне под лесами, что за сто куайвов на север. Если ты прочел слова, то ты достоин моей помощи». Перевод фразы занял не менее получаса, учитывая извечные лингвистические драмы, разыгрывающиеся между двумя полуобразованными исследователями, готовыми на все ради мимолетной поступи приближающегося ощущения истины.

Наш разгоряченный разговор был прерван приглушенными звуками, отдаленно напоминающими плесканье воды, выливающейся на каменный пол из наполненного до горлышка графина. Обернувшись, я и Атрен чуть было не столкнулись с переливающейся в свете фонаря объемной призмой, образованной жидкостью, непостижимым образом сохраняющей правильные геометрические линии. Призма не висела в воздухе, а опиралась на твердую поверхность двумя прозрачными отростками, исходящими из нижних углов.

 «Вы прочитали послание того, кому я служил, освободив меня от вечного полона в подземных каморах», - изнутри покачивающейся призмы вырвался клокочущий низкий голос. «Каким образом ты говоришь с нами?», - прошептал Атрен, протягивая руку к тщательно спрятанной пол плащом рукояти стального топорика. Ответ не заставил себя ждать: «Это рот, это работает мой род, дражайший. От человечишки, умеющего читать тексты на старом языке, я ожидал большего. Но ничего не поделаешь, меня взял в плен носитель великого счастья наивной глупости. Другие мои соплеменники давно покинули близлежащие места, уйдя к прибрежным горам, но сюзерен наказал меня изощренно. О да, он показал мне всю силу своего замысла, сведя по прошествии тысячелетия  беспамятства с двумя грязными странниками, волею случая нашедшими путь в чертоги Лайод-Укайпа.» Воцарилось угнетающее молчание, нарушенное новой порцией словоизлияний от призматического Существа:

- Насколько я понимаю, вы надеялись найти здесь исторические свидетельства или хотя бы переносимые на собственных плечах артефакты древности. Спешу вас разочаровать – при Великом Исходе последние жители этих мест забрали с собой все вещи, повинуясь бездарному пророчеству. До последней каменной таблички. Но ваша судьба не столь трагична, как могло бы показаться – вы вернетесь в свою распрекрасную конуру, забрав с собой то немногое, что было оставлено мне сердобольными служителями сюзерена – свиток с примерным описанием места, о котором вы только что прочитали, два тома наставлений к благочестию (уверен, вы забросите их в самый дальний угол), и том, в котором мне придется перемещаться  вслед за вами.

- Ты случайно не один из странников между мирами, истекающих в мир по воле богов, покинувших наш мир? Сохранившиеся в городе свитки говорят о сущностях, наблюдавшихся прежде на пустых равнинах, о естестве, исключенном из перечня организмов, коим дозволено интегрироваться в человеческие общины, -  мои слова определенно пришлись по нраву новому собеседнику.

- Абсолютно верно, за исключением тезиса о богах. Друг мой, легенды создаются для творческого осмысления, а не для цитирования при любом благоприятном случае. Те, кого вы называете богами, относятся к разряду существ, не подчиняющимся законам, лежащим в основе экзистенции организма людей, но и не освобождены от правил взаимодействия с материей и антивеществом. С настоящими трансцендентными проявлениями люди пока не сталкивались. Я не могу нарушить данный мне приказ, поэтому отправляюсь с вами, хотя и не по собственной воле. Рекомендую поторопиться с возвращением в город, где мы сможем продолжить наш разговор. Сейчас же я исчезну, оставив вас наедине.

Закончив свою речь, Сушество исчезло в массивном на вид фолианте, на котором лежал пожелтевший свиток,  два тома «Наставлений» лежали немного поодаль. Впереди нас ждал недельный переход до города, осложняемый пыльными бурями и столкновениями с колониями малых волков, скрывающимися в развалинах, в первый раз успешно обойденными стороной. Обретение Существа, лишенного имени, ни разу не полюбопытствовавшего на предмет наших социальных идентификаторов и происхождения, привнесло в укромную каморку еще больший элемент нестабильности и подхлестнуло мою тягу к экспериментам с полями материального, что вы могли наблюдать в предыдущих частях рассказа.

 Пока я шел за Существом и Атреном, погруженный в размышления о произошедшем за последние годы,  кромка Великого леса стала значительно ближе. Мы вступали на тропу, проложенную лесорубами еще в те времена, когда город был преимущественно деревянным. Избранный путь представлялся наиболее безопасным всем участникам похода, а Существу в особенности. Внезапно я почувствовал легкое пошатывание и помутнение в глазах, за чем последовало чувство скольжения по темной плоскости, за гранью которой зеленели поля и виднелась дорога, ведущая в Великий лес. Все прекратилось в молодой роще, охраняющей покой заросшего цветущими лилиями водоема. Превозмогая ужасающую тяжесть, я все же поднял голову и узрел силуэт, охваченный бахромой серого тумана.

(To be continued)

Заводи не блещут тем, что мы называем элементами жизни человека. Нет, семь признаков живого там беспрекословно выполняются, подвешенные дождевыми ниточками к оголенному торсу демиурга, впавшего в полуденный сон. Там живет она, та, что ворует гнезда ласточек и скармливает их желторотому выводку бройлеров. Они проглатывают комья спрессованной материи, клювами составляют крипты социального развития. Она же беззаботно прыгает по лужайке, пробуждаясь и засыпая. Шесть месяцев назад лицезреть ее могли только скучающие мордочки трамваев, затравленные ватагой гончих псов. Она никогда не говорила: "Пес", ей чертовски не нравилось это простое слово. "Агамемнон?" От этого ей бывало не по себе, и завтрак вываливался во всепоглощающее жерло водостоков. Как быть дальше? Все просто, друзья мои. Джошуа. Почитайте передовицу, настоятельно советую. Этот красавчик не так безнадежен, как покажется университетскому профессору. Джошуа понял, что видимость полена куда более объективна чем, скажем, снимок одной из малых планет. Там, где находится пипетка, нет места автобусу, а там, где две пипетки, не сможет проскользнуть Агамемнон.
После недельного загула с Джошуа, изредка прорезавшегося сеансами букакэ, Аглая выскользнула на улицу, прихватив с собой пару сотен фунтов. Пригородный автобус, блевотина на длинной юбке, купленной на рождественской распродаже в Солсбери." Пипетка собирает отходы, пипетка бездонна" - древняя кельтская сага, рассказанная Джошуа.

Аглая наполняла баночку из-под лечо отходами своего желудка, аккуратно высосанными пипеткой, а потом снова опорожняла ее. Очевидно, покупка была удачной, в чем-то раскрепостившей тело Аглаи. Но душа страннницы (а, может быть, и паломницы) находилась под диваном Джошуа, где она провела большую часть последней недели.
Тем временем безмолвного Джошуа уже арестовывали (как и его брата - гидроцефала). Аглая никогда не скупилась на подарки - один грамм она оставила в большой пипетке, на единственном стуле.

Теперь она преобразилась, вошла в собственную колею. Облюбовав остов "Спитфайра", оставленный здесь еще в блюзовых пятидесятых, Аглая начала наблюдать за птицами, охотиться за кроликами и подглядывать за щукой. Ее раздражала мысль о том, что щука не хочет замечать ее прелести, распростертые над пробоиной в мостике. Шаркание заставляет Аглаю встрепенуться и на время отказаться от поимки беспутной щуки, похожей на резиновую дубинку.
 - Мисс, что вы здесь делаете?
- Кто ты такой, деревенщина?
- Я принес Вам истинную веру, слова нашего пастыря, нового аватара Вишну. Стоит только понять, почувствовать, защемить, очистить кармическую стипуляцию.
- Если честно, я хотела бы засунуть пальцы в розетку... или разорвать эту щуку. Мразь, она не понимает, что ей может достаться!
- Я Бхопай Пархавишу, для вас - Элайджа Кривоногий. Поверьте, мне так намного проще. В этом имени я купаюсь, как в парном молоке горной козочки.
- Бхопай, если ты не проводишь меня к розетке, я, Аглая Гарнберри, воткну тебе пипетку прямо в прямую кишку и эмпирически проверю теорию вневременных путешествий.

Дорога заняла не более часа. Иначе не могло и быть если учитывать то, что Аглая объявила часом все время, которое пройдет до обретения щуки. Этот дом был построен недавно какими-то скребками из окрестного города. Подзарядившись от розетки и пролежав без признаков жизни неопределенный период, женское тело дотронулось до комьев овечьей шерсти, политой смесью из «Гинесса» и настойки тысячелистника. Губы сгорели, но мыслятся готовыми к решительной борьбе с плотью щуки, отстаивающейся на привычном месте. Руки непривычно малы, но охотно берут кирпич и бьют спящего Бхопая по голове. Контакт не установлен, можно ползти дальше. Аглая видит патефон, в котором когда-то жили тигры освобождения Тамила, скрещенные с виниловой записью Дилана. Чьи-то непривычно когтистые ноги. Да, это петух, точнее, уже не петух, а просто обладатель жердочки. Удар по темени смутил Аглаю: ее зубы впились в лапу, и через мгновение обладатель жердочки превратился в засыпающего мельника, ранее служившего в армии Вильгельма Завоевателя.
«Скоро начнется бомбежка» - эта мысль заставила Аглаю подняться и побежать к своему убежищу. Вокруг простирался укрепрайон, изрезанный окопами и противотанковыми рвами. Аглая прорывается через передний край и несется к «Спитфайру», загаженному кроликами и шелухой, образовавшейся где-то в районе сверхмассивной черной дыры. На приборной доске внимательный человек обязательно заметит щучий хвост, весело хлестающий уставшее лицо Бхопая. Рот открывается!

 «Два человека погибло в районе фермы Саллинза. Личность одного из них установлена: им оказался тридцатилетний Элайджа Крейгенс. Полиция сообщает, что Крейгенс, очевидно, подорвал себя гранатой. Личность погибшей женщины установить не удалось. Впрочем, по словам медиков, она умерла до взрыва. Причиной смерти стало проникновение неопознанного предмета, напоминающего пипетку, в мозговое вещество. Мы будем следить за развитием событий.»

В последнее время все чаще задумываешься о глобальной мистификации всего происходящего вокруг, в особенности в политической сфере жизни общества. Близится то, что называют выборами, институтом представительной демократии, и наступает пора удивительных, алогичных событий, действий и противодействий. Марионетки крупной буржуазии, которыми по большей части являются члены правительства (впрочем, они могут быть и просто капиталистами как министр природных ресурсов Трутнев, самый материально обеспеченный чиновник категории "А" с состоянием около 160 миллионов единиц американской валюты) начинают говорить об ухудшении экономической ситуации в стране и возможных "нежелательных социальных последствиях". По официальным данным, к концу года инфляция может превысить запланированный уровень в 8%. Государство и подконтрольные ему СМИ бодро подхватили инициативу Президента  по заключению соглашения о ценах на продовольственную продукцию первой необходимости, что и было сделано. Правительство, столь преданное капиталистической экономике, отходит от ее основополагающих принципов - свободного ценообразования. Однако, отходит ли? Это соглашение не более чем очередная фикция. Мне эта ситуация напомнила метод скрытия от глаз разрушенных зданий в Санкт-Петербурге: дыру в некогда изящной кавалькаде зданий занимает гигантское полотнище со схематичным изображением разбомбленного памятника истории. В случае с ценами почти все мои собеседники не замечают одного: соглашение подписано с крупнейшими корпорациями, а не с бизнесом в целом. В мелких коммерческих организациях цены как росли, так и будут продолжать расти. Государство физически не сможет надавить на всех. Кроме того, соглашение не на много изменит сами экономические процессы, но замечательно повлияет на сознание людей. 
Кому-то уже видится движение в сторону социал-демократической модели, однако если посмотреть немного вглубь, то, несомненно, будет видно, что государство, выражающее волю крупных собственников, не хочет допустить малейшей подвижки в мышлении "среднего человека". Нам упорно навязывают о непогрешимости капиталистической модели, ее возможностях по выходу из кризисных ситуаций. Однако манипуляция сознанием не может быть статичной, она реагирует на возможные схемы (алгоритмы) рассуждений представителя серой массы. 
Государство уводит нас от другой проблемы - растет инфляция (а, следовательно, ставка рефинансирования ЦБ РФ), тем больше становится объем задолженности граждан по долговым обязательствам. В экономической теории всегда говорят о том, что инфляция выгодна для должников, однако, это не всегда так. Например, ТСЖ и управляющие компании почти всегда стремятся отсудить у должника по коммунальным услугам не только саму сумму, подлежащую уплате, но и  проценты и неустойку. Последние в любом случае привязаны к ставке рефинансирования и при должном уровне бухгалтерского мастерства, у организации появляется возможность  увеличить количество денег, которые она получит по судебному решению. Делается это обычно так: задолженность по всему периоду просрочки платежей и соответствующие неустойки рассчитываются с учетом действующей ставки рефинансирования. Если дело будет рассматриваться в мировом суде, то вопрос о неправомерности таких действий вообще не встанет, в особенности, если гражданин (должник) не может оплатить услуги юриста. Никто не хочет вдаваться в тонкости, даже суд. А капиталист получает еще одну возможность по умножению своей прибыли. При условии растущей инфляции поле для таких "манипуляций становится" все более плодоносящим и процветающим. 

А по телевизору твердят о ценах и о поездках Зубкова. Полупьяная женщина с трудом протискивается в заклиненную дверь парадной. Ее сэконд-хендовская кофта рвется, но ничего, стабильность принесет ей еще одну. Продавать ободы для унитазов за зарплату 10 тысяч выгодно, а остальное фтопку. А в "непарадной части" парка г. Пушкин, в кустах некий субъект вдохновенно проникает в недра другого. А рядом задумчиво стоит собака, видимо, цербер ощущений хозяина. Неиллюзорная нега пролетает через него сизой вороной, милицейской мигалкой, духом бичпакета. Объект, на который направлено столь много сил, разрядил на осенние листья прямо-таки артиллерийский залп отвратительной блевотины. Но что это? В лужицу упала десятка, надо бы подобрать. Хотя нет, они сегодня гуляют на широкую, отставленную в сторону ногу. Я сидел неподалеку, вернее, был вынужден сидеть из-за кошмарной боли от сведенной ноги. Проклятое состояние. Я вынужден смотреть на двух жучек, копошащихся в листве, обладающих, судя по всему неплохим иммунитетом к пронизывающему ветру, грязи и невольным наблюдателям. Впрочем, не будем забывать и о третьей жучке, с которой я почувствовал небывалое родство, родство beobachter'a. Животное тоже находилось в стесненном состоянии, его морда демонстрировала скуку и болезненное состояние. И вот он, апофеоз! Крик огласил заросли, разваливающееся строение... На мое счастье, нога прошла и я, хромая, двинулся прочь от импровизированного ложа господ-помоишников, героев объективной реальности. Потом я увидел их еще раз, уже уезжая в Питер, готовый отдать себя во власть всепоглощающего жерла электрички. Трансцендентный кавалер с важным видом беседовал по навороченной сотовой трубке о том, сколько морковки он должен купить. При каждом употреблении слова "морковка" его лицо расплывалось в беспечной радости, подавленном смехе. 
Вы спросите, к чему эта вторая часть? Думаю, сами прекрасно поймете. Замечу сразу - не ищите здесь мысли о нищите a-la КПРФ.

ЗЫ: 
Скурвившимся перегноем полезности
Посмотри на свои останки. 
Помаши, друг, знаменем бренности,
Салютуя святой разнарядке.

Сизым пламенем ослепления,
Усмири в себе голос странный.
Стань приверженцем страсти тления
На покинутом поле брани.

Можно организовать затмение,
Лунным призрачным воем,
Латать дыры с умением,
Слушать часы с боем.

Впитывай, брат, опьянение
Съеденной ромовой бабой.
Вход в перманентное разложение
За картонной заставой.

Современные напыщенные интеллектуалы чертовски далеки от общественных реалий. Разумеется, не все и не во всем, но простое наблюдение заставляет думать именно так. Разглагольствование о наступлении "информационной эпохи", победном шествии постиндустриального общества, формировании "государств всеобщего благосостояния" становится своеобразным набором "правил игры" в интеллектуальной тусовке современности.  Для дальнейшего повествования нужен Антигерой, внетусовочная личность, не ведущий переписку, не заглядывающий в ЖЖ-сообщества, не говорящий с придыханием о новейших колебаниях в умах европейских и американских социологов, не делающий искривленную мину при дилетантской интерпретации сакральных трудов. 
Антигерой идет по извилистой кавалькаде дворов и переулков Питерских окраин, находит спасительный ларек, где покупает литровую бутылку минеральной воды, способную оживить его после безбожного пьянства с давним знакомым, так и не вписавшимся в существующий рынок труда.  Теперь, после глотка воды, Антигерой способен воспринимать реальность (или то, что он под ней понимает). Мы даже можем узнать его имя - Стертен. Скажете, что это не имя? Может, и так, но для него nomina sunt odiosa. Стертен играет с именами, сжигает их в печке, насаживает на кол, замачивает в тазике, выкуривает за три минуты.
Стертен замечает, что попытки муниципальных властей по благоустройству собственного дворика испорчено неким фекальным террористом, по всей видимости, ходящим на двух ногах. Психоделический вид экскрементов, возлежащих на асфальте, там, куда опускается тень государственного флага, заставляет Антигероя ненадолго задуматься. Но он не будет зацикливаться на мимолетном видении и продолжит свой утренний похмельный променад. Невысокие дома, построенные после WWII военнопленными, встречают его подвальной свежестью, приветствием развешанных пододеяльников и женского белья великих размеров. Но что это? Открывается окно и раздобревшая бабища выплескивает в окно ведро с помоями. Стертен сегодня преисполнен желанием общения, открыт для новых информационных полей полупровинциального толка. На его вопрос относительно мотивации выплескивания помоев на улицу он получает детальную матерную аргументацию и жалобы на провалы в деятельности коммунальщиков. Помои живописно сливаются с серой грязью, образующей ареал бездомной алкоголички. Местные легенды говорят о том, что это существо пребывает в этом дворике как минимум два месяца, но не может покинуть его. Забавная ситуация: человек не может выбраться из пространства, ограниченного четырьмя домами и вино-водочной лавкой. Антигерой смотрит на храпящую в грязи алкоголичку и понимает, что Вавилон для нее существенно сокращен, урезан, скомкан и проспиртован, прокурен дешевыми папиросами. Стертен покидает это двор, не зная, когда доберется туда снова, но понимая, что возврат неизбежен, как и поход за минеральной водой. Да, он определенно сюда вернется и, скорее всего, в следующую субботу. 
Деревья, увешанные гирляндами выброшенных "изделий №1" ненадолго приковывают внимание нашего Антигероя, всегда с отвращением относившегося к половой разнузданности. Не то, чтобы он был христианским моралистом, нет. Просто последствия такого явления он неплохо уяснил там, где оказывался с понедельника по пятницу, меняя свое одеяние разночинца современной эпохи на немного поношенный серый китель с погонами лейтенанта. На работе Стертен отдавал себя размышлениям о позднем структурализме и, когда забывал книгу, читал "Венерические болезни" 1952 года издания. "В странах империализма заболеваемость сифилисом на 40% больше". Книга была конфискована у старьевщика, нарушившего правила торговли. Старик лишился своего товара, но получил сеанс распития водки с ДПР, капитаном Сивым, в неподражаемой манере умевшим цитировать сводки за 1991 год. "Если бы только эти п..ры не остановили нас..." Излюбленная фраза капитана. В отделении после рабочего дня обычно столько табачного дыма, что почти невидимый капитан Сивин становится таинственным и немного угрожающим. Стертен - извечный собеседник капитана. Впрочем, и собутыльник тоже. Сивин, как бы не показалось странным интеллектуалам, был весьма сведущ в трудах Хомского и Валлерстайна, которыми его изрядно снабжал наш Антигерой.

(Рукопись прерывается, но будет продолжена)

"И, логически мысля, сей пес невозможен" (Аквариум)

События завлекают в себя и не всегда выпускают обратно. На борьбу идей всегда весьма интересно смотреть - участие в ней есть своеобразный крест, который я также несу на себе. В последнее время все это становится все более и более маразматичным. Как писал в свое время старина-ватсонианец Боб Блэк, политический жаргон есть зло, которое мешает развиваться оппозиционным движениям. Это ясно видно на примере многих форумов... (продолжение следует)